Да и что хорошего ожидать от человека, который в шестнадцать лет ушел из дома, бродяжничал, учился (все по слухам) в Хайдельберге год или два, после опять бродяжничал — носило Бальтазара неведомо где. И вот, спустя столько-то лет, возвратился в родной город — без гроша в кармане, без царя в голове и без креста на шее.

Вызвался работать на шахте взрывником. Эгберт по свойству взял его к себе. Шурин доставлял ему немало хлопот. Слишком уж увлечен своим порохом. Во время воскресных семейных обедов Эгберт частенько ворчал: быть Бальтазару с оторванными яйцами, если не уймется. Доротея густо краснела, махала на мужа пухлой рукой.

Долговязый Бальтазар возвышался над толпой — в кого только уродился такой оглоблей? Нос на семерых рос, на лице черные оспины — пороховая отметка. Поглядывал на Вейде, такую смирную в смертных одеждах, кривил рот

— жалел.

Закончив молитву, отец Якоб отступил в сторону и поджал губы: он свое дело сделал, теперь черед могильщика. Крамер понял — лопату бросил в лужу, нагнулся над покойной.

— Эй, погоди-ка! — всполошилась одна из прихожанок, убаюканная было мерной речью отца Якоба.

Бальтазар поморщился: Лиза, жена трактирщика Готтеспфеннинга, тощая баба — старая, болтливая, суеверная. И от нее всегда несло чесноком и прогорклым салом.

— На-ко, — сказала Лиза, протолкавшись к Крамеру, — положи ей это в рот, а этим прижми подбородок.

Крамер выпрямился, тупо поглядел на женщину. Та настойчиво совала ему тусклую медную монету и круглый камешек, подобранный, видимо, по пути на кладбище.

— Монету в рот ей положи, — назидательно повторила женщина. — Камень подсунь под челюсть. А этим обвяжи губы.

И вынула лоскут — старый, засаленный. Грязную посуду этой тряпкой протирала, что ли.

Крамер замычал, заводил головой. Лиза с вызовом оглядывала собравшихся, показывая, что не собирается отступаться.